команда №7
нарутовцы ку-ку...
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

команда №7 > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)


кратко / подробно
Вчера — вторник, 18 декабря 2018 г.
inside your delicate mind Тамплиер 21:32:04

Love LockDow­n

­­ ­­ ­­


­­­­ ­­ ­­­­В одной манге молодой человек уезжал на каникулы к семье и задержался на несколько дней. После он приехал домой к своему партнеру и, зайдя на кухню,
увидел приготовленный ужин на двоих. Попробовав еду, ему показалось, что это "сладко"... А затем его согнуло пополам и он испугался того,
"какие же чувства могли вырасти за эти две недели?" С одной стороны я сижу и думаю "твою ж мать, да как так-то?"... Я не в манге, но банальное "ту-дух",
абсолютно необоснованные порывы и даже (!) ревность вызывают во мне желание спрятаться под одеяло, укутаться в снег и не чувствовать всего этого.
Гор всегда упрекал меня в попытке рационализировать то, что нельзя, но я упрямо пытаюсь растащить свои чувства на категории и утрамбовать, потому что
не этого я хотела. Я хотела подойти ко всему с холодной головой, со спокойными чувствами, но вместо этого как дура крашусь по часу, собираюсь
по два, забываю ключи и шапку, опаздываю на свидания, рыдаю в душе, когда кому-то уделяют столько же внимания, сколько и мне. А еще выбегаю на мороз
без шапки и смущаюсь в кафе. На подростков люди смотрят свысока, потому что они действуют на максималках, а у меня такое ощущение, что я пробила эту отметку.

Я никак не могу охарактеризовать свои чувства, кроме как "влюбилась". Это одновременно и взрывает мне мозг, и тело пытается понять, что не так,
устранить симптомы, но все рецепторы надрывая голос кричат о сбое и о том, что они не видят "признаков повреждений". Притом, что есть это ощущение
"прочувствовать заново", как будто бы после заморозки все начало таять, а вместе с этим - все выпиленное из глубины души летом. Мозг фрагментарно подкидывает
кусочки мозаики, делая больно. Хочется сжаться в комочек, сесть на пол, зажать уши руками и говорить "прости-прости-прос­ти", но вместо этого "прости"
почему-то говорят мне. I cannot undone it; мне хочется взять за шиворот, кричать это себе в лицо, но вместо этого я стараюсь втоптать подобное
и сесть сверху, как на чемодан, в который я запихивала новую одежду. Этот чемодан - я. Он красивый снаружи, но совершенно не вместителен внутри, и все это
буквально разрывает изнутри. И я каждый раз останавливаю себя любимым "сама виновата"; как будто бы то, что я упустила, больше никогда не вернется.
Из этого чувства не могут вырасти цветы, потому что я чувствую стыд, потому что я помню тебя с синим букетом, потому что я помню, как мне казалось, что если
все это закончится, то уже никогда не вернется. Но маятник качается. Маятник вернулся. Каждый раз, открывая двери, я думаю, что ты - это вот эти двери, это
вот эта квартира. Я думаю, что за любыми дверями окажешься ты. Мне кажется, я не могу чувствовать столько всего и сразу. Я боюсь пропускать это в себя,
я хочу сказать себе: стой, хватит, это странно, что с тобой происходит? Что это вообще такое. Мне хочется всего этого розового, ванильного, глупого, почему
ты потакаешь мне в этом? Ты сам во всем виноват, не нужно быть таким милым. Еще хуже - я хочу, чтобы ты был милым только со мной. По крайней мере,
не только наедине со мной. Потому что я хочу всего и сразу сейчас. Это когда понравившийся мальчик признается тебе в любви, и все начинается по полной:
парки аттракционов, походы в кино на ночные сеансы, сладкая вата в парке, поцелуи на набережной и глупые фотографии. С детства считала подобное чем-то
неприемлемым, все это вызывало ужасное чувство неловкости, а я не люблю чувствовать неловкость. Чувствовать подобное - смущающе, энергозатратно, ты
как будто бы показываешь человека себя изнутри и говоришь: "эй, я в восторге от всей этой милой хрени". В свое время я отодвигала от себя это ножкой,
а сейчас... А сейчас я дико ебанутое создание, которое говорит: а пойдем на свидание туда, сюда, вечером, утром, днем, ДАВАЙ. Успокойте ребенка, пожалуйста.

А еще эта Новогодняя атмосфера и я просто схожу с ума. Нужно прибраться в квартире, украсить ее, повесить гирляндочки и всякие милые штуки...
Прибраться в своей душе. Вынести мусор, зажечь огоньки. Включить веселую и легкую музыку, выбрать подарки. Составить списки списков.

. (с)


Категории: - У Вас получилось слишком нежно
21:32:37 Тамплиер
я вернулся. и что я вижу? в закатной мгле, среди труп одеял и в извечной балконной стуже ты сидишь у меня на простыне в неглиже, изучая всех тех, кого я привел на ужин. эта рыжая. не умеет читать (как ты), волочить одеяло, сбиваться на дикий хохот, да и корчить боязнь твоей девственной наготы...
еще...
я вернулся.

и что я вижу? в закатной мгле,
среди труп одеял и в извечной балконной стуже
ты сидишь у меня на простыне в неглиже,
изучая всех тех,
кого я привел на ужин.

эта рыжая.

не умеет читать (как ты),
волочить одеяло, сбиваться на дикий хохот,
да и корчить боязнь твоей девственной наготы -
- получается крайне плохо.

эта светлая.

не умеет смотреть (как ты),
обижаться подолгу, свернувшись в клубочек сбоку.
мне хотя бы заполнить пасти той пустоты -
- от неё никакого толку.

эта серая.

не умеет( как ты) скучать,
не умеет будить мультфильмом, готовить завтрак,
потому прекрати её ревностно изучать -
- она здесь до завтра.

эта блеклая.

и не может (как ты) уйти,
без скандалов, истерик, смайликов, многоточий.
я не знаю, как смог тогда тебя отпустить.
но, как видишь сама -

- отпустил я тебя не очень.

эта ты.

и сейчас ты смотришь,
как смотрят вслед,
уходящим на фронт, на гибель,
на смерть солдатам.
- у меня здесь открыто, и не потушен свет.

приходи обратно.
21:35:10 Тамплиер
Мне не нужно знать твое имя, Лишь нужно знать твой номер. Все, что важно - мы с тобой славно оттянемся. Так раскрой свои объятия, Мне кое-что нужно. Я положил на тебя глаз, (и никто не посмеет тебя отбить) Теперь все будет так, как я привык. Все, что важно - Мы с тобой славно оттянемся. Так...
еще...
Мне не нужно знать твое имя,
Лишь нужно знать твой номер.
Все, что важно - мы с тобой славно оттянемся.
Так раскрой свои объятия,
Мне кое-что нужно.

Я положил на тебя глаз,
(и никто не посмеет тебя отбить)
Теперь все будет так, как я привык.
Все, что важно -
Мы с тобой славно оттянемся.
Так раскрой свои объятия.
Поберегись - я иду.

Припев:
Ты раскрутил меня как волчок,
Раскрутил, как волчок (х3)

Я не желаю быть тебе другом,
Лишь хочу быть немного ближе.
21:41:26 Тамплиер
Если бы я знал, что это мой последний снегопад, Что больше не будет сияющих снежинок на елях, Что это моя последняя зима, Что бы я тогда смог разглядеть? Если бы я знал, что пальцы твои слабо вздрагивают, Сжимая мою руку в последний раз в жизни, И если бы я знал, что слышу твой последний вздох...
еще...

Если бы я знал, что это мой последний снегопад,
Что больше не будет сияющих снежинок на елях,
Что это моя последняя зима,
Что бы я тогда смог разглядеть?

Если бы я знал, что пальцы твои слабо вздрагивают,
Сжимая мою руку в последний раз в жизни,
И если бы я знал, что слышу твой последний вздох
Смог бы я жить дальше?

Но это не наш последний снегопад,
И не последнее наше объятие.
Но если бы я так считал,
Что бы я тогда попытался сказать?
22:23:59 Тамплиер
i41.beon.ru/46/19/1741946/76/128490776/tumblr_ow1ig4sIjS1wsb5yfo1_r1_540.gif
Позавчера — понедельник, 17 декабря 2018 г.
Символы фэн-шуй и гороскоп 2019 для Водолеев фэн шуй 19:15:42
 ­­

На фоне звездного 2018 года, год Земляного (Желтого) Кабана покажется годом испытаний. И преодолеть их смогут скромные Водолеи, которые делают свое дело, не влезают в чужое и умеют эффективно работать в команде. Всезнающие сплетники не только потеряют социальные позиции, но и расплатятся деньгами за свою самонадеянность. Вы всегда ученик, даже если для кого-то учитель! Венок, хоровод, пчелиный улей в юго-западном секторе напомнят о том, что многие вещи в этой жизни делаются только сообща, а поддержка и одобрение/критика коллектива лучше, чем ошибочное самолюбование.

Здоровье в 2019 году потребует немало ваших сил и внимания. Не все болезни можно предотвратить, но кое-что можно предупредить. Это подходящее время для диагностики и консультации психолога. Полезны умеренные физические нагрузки и занятия в театральной студии. Хотите победить старого противника – научитесь новым приемам! Изображение кедра, сосны, можжевельника или их веточки, шишки в западном секторе помогут справиться с недугами. Оздоровительный эффект от упражнений в этом же секторе будет гораздо сильнее, а медитации помогут открыться. © фэн-шуй.in.ua http://www.xn----rt­bkzc0a6a.in.ua/cgi-b­in/main.cgi?esse=127­2

Категории: Фен-шуй Водолея Желтой Свиньи, Символ фэншуй Водолеев, Желтого Кабана Водолеям, Талисман феншуй Весам
Гутен Морген!.Я тут подумала.,Не сделать Ли мне Новое Поколение, по... WinterWhiteTiger 15:08:27
Гутен Морген!.Я тут подумала.,Не сделать Ли мне Новое Поколение, по Хост Клубу?.Имя:Азуми/Из­уми.Фамилиия:Хитачин­.Внешность:Они имеют Темный оттенок рыжего, и измурудные глаза.Храктер:Они веселые, и пранкуют всех направо, и налево Только более Чуствительнее своих Родитилей.Знак Зодиака:Весы .Кровь:|­||(В).Дата Рождения:9 октября.Одежду:Они носят практически одинаковую только можно отличить, их по браслетам, но, и в этом большенство путается Чем Хикару?, и Каору их пранкуют. Предыстория:Хикару случайно упал, на девушку, и как всегда Каору :«ИЗВИНИСЬ, А ТО Я, С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАТЬ, НЕ БУДУ!1!1!».Хикару извинился, и помог встать Девушка тоже извинилась, и оказывается ёё зовут Хитоми, и она тоже хочет загладит вину, И Каору, случайно споткнулся на камне, Хикару поцеловал Хитоми (вышло так).Придурок!.Поду­мал Хикару Они пошли в кафе Он заплатил, а потом всё закрутилось, завертелось. Хитачин:Скучно.Я:^^­ где-то у меня было бита. Сечайс, не будет скучно Эй Ну куда же вы?.
те кто умер, но живут выглядишь плохо 07:14:58
На шестые сутки, когда из-за непрекращающегося шевеления под бинтами стало невозможно ни спать, ни заниматься делами, а на тошнотворный удушающий запах гнилого мяса начали жаловаться соседи, молотя в железную дверь с призывами сделать с этим что-нибудь – что-нибудь приходилось делать. Размотав пропитанные кожным соком особой выдержки бинты, он делал первый надрез. Из-под острия скальпеля тут же выступали молочные капли гноя. Было не страшно, лишь щекотало где-то высоко на затылке, пока медицинское лезвие скользило но вздувшейся, чрезмерно натянутой коже. Гной, становящийся все бурее по мере приближения к мясу, стекал в подставленный заранее стальной лоток. Иногда удавалось выцепить одну или две личинки, лениво извивающихся в стальном зажиме, которые тут же отправлялись в стеклянную банку. Когда гной был вычищен, а обозримое пространство промыто раствором - начиналось самое неприятное: необходимо было аккуратно извлечь оставшихся личинок. Те, за хвосты которых удавалось ухватиться пинцетом и аккуратно извлечь - отправлялись извиваться к своим сородичам. Остальных же приходилось выжигать подогретой на спиртовой горелке спицей, а то, что от них оставалось, доставать и выкидывать. Образцы играли важную роль и были единственной причиной, по которой эта процедура проводилась из раза в раз. После исполосованная кожа стягивалась послеоперационным пластырем и натуго перематывалась бинтами, лоток начисто вымывался, инструменты опускались отмокать в спирт, а личинки относились в школьный медпункт. Во всяком случае часть из них.
Бунин. Кавказ chigurh в сообществе Moramo 04:58:11

Homo Agens


Приехав в Москву, я воровски остановился в незаметных номерах в переулке возле Арбата и жил томительно, затворником — от свидания до свидания с нею. Была она у меня за эти дни всего три раза и каждый раз входила поспешно со словами:
— Я только на одну минуту...
Она была бледна прекрасной бледностью любящей взволнованной женщины, голос у нее срывался, и то, как она, бросив куда попало зонтик, спешила поднять вуальку и обнять меня, потрясало меня жалостью и восторгом.
— Мне кажется, — говорила она, — что он что-то подозревает, что он даже знает что-то, — может быть, прочитал какое-нибудь ваше письмо, подобрал ключ к моему столу... Я думаю, что он на все способен при его жестоком, самолюбивом характере. Раз он мне прямо сказал: «Я ни перед чем не остановлюсь, защищая свою честь, честь мужа и офицера!» Теперь он почему-то следит буквально за каждым моим шагом, и, чтобы наш план удался, я должна быть страшно осторожна. Он уже согласен отпустить меня, так внушила я ему, что умру, если не увижу юга, моря, но, ради бога, будьте терпеливы!
План наш был дерзок: уехать в одном и том же поезде на кавказское побережье и прожить там в каком-нибудь совсем диком месте три-четыре недели. Я знал это побережье, жил когда-то некоторое время возле Сочи, — молодой, одинокий, — на всю жизнь запомнил те осенние вечера среди черных кипарисов, у холодных серых волн... И она бледнела, когда я говорил: «А теперь я там буду с тобой, в горных джунглях, у тропического моря...» В осуществление нашего плана мы не верили до последней минуты — слишком великим счастьем казалось нам это.

________________

Подробнее…
В Москве шли холодные дожди, похоже было на то, что лето уже прошло и не вернется, было грязно, сумрачно, улицы мокро и черно блестели раскрытыми зонтами прохожих и поднятыми, дрожащими на бегу верхами извозчичьих пролеток. И был темный, отвратительный вечер, когда я ехал на вокзал, все внутри у меня замирало от тревоги и холода. По вокзалу и по платформе я пробежал бегом, надвинув на глаза шляпу и уткнув лицо в воротник пальто.
В маленьком купе первого класса, которое я заказал заранее, шумно лил дождь по крыше. Я немедля опустил оконную занавеску и, как только носильщик, обтирая мокрую руку о свой белый фартук, взял на чай и вышел, на замок запер дверь. Потом чуть приоткрыл занавеску и замер, не сводя глаз с разнообразной толпы, взад и вперед сновавшей с вещами вдоль вагона в темном свете вокзальных фонарей. Мы условились, что я приеду на вокзал как можно раньше, а она как можно позже, чтобы мне как-нибудь не столкнуться с ней и с ним на платформе. Теперь им уже пора было быть. Я смотрел все напряженнее — их все не было. Ударил второй звонок — я похолодел от страха: опоздала или он в последнюю минуту вдруг не пустил ее! Но тотчас вслед за тем был поражен его высокой фигурой, офицерским картузом, узкой шинелью и рукой в замшевой перчатке, которой он, широко шагая, держал ее под руку. Я отшатнулся от окна, упал в угол дивана, рядом был вагон второго класса — я мысленно видел, как он хозяйственно вошел в него вместе с нею, оглянулся, — хорошо ли устроил ее носильщик, — и снял перчатку, снял картуз, целуясь с ней, крестя ее... Третий звонок оглушил меня, тронувшийся поезд поверг в оцепенение... Поезд расходился, мотаясь, качаясь, потом стал нести ровно, на всех парах... Кондуктору, который проводил ее ко мне и перенес ее вещи, я ледяной рукой сунул десятирублевую бумажку...

________________


Войдя, она даже не поцеловала меня, только жалостно улыбнулась, садясь на диван и снимая, отцепляя от волос шляпку.
— Я совсем не могла обедать, — сказала она. — Я думала, что не выдержу эту страшную роль до конца. И ужасно хочу пить. Дай мне нарзану, — сказала она в первый раз говоря мне «ты». — Я убеждена, что он поедет вслед за мною. Я дала ему два адреса, Геленджик и Гагры. Ну вот, он и будет дня через три-четыре в Геленджике... Но бог с ним, лучше смерть, чем эти муки...
Утром, когда я вышел в коридор, в нем было солнечно, душно, из уборных пахло мылом, одеколоном и всем, чем пахнет людный вагон утром. За мутными от пыли и нагретыми окнами шла ровная выжженная степь, видны были пыльные широкие дороги, арбы, влекомые волами, мелькали железнодорожные будки с канареечными кругами подсолнечников и алыми мальвами в палисадниках... Дальше пошел безграничный простор нагих равнин с курганами и могильниками, нестерпимое сухое солнце, небо подобное пыльной туче, потом призраки первых гор на горизонте...
Из Геленджика и Гагр она послала ему по открытке, написала, что еще не знает, где останется.
Потом мы спустились вдоль берега к югу.

________________


Мы нашли место первобытное, заросшее чинаровыми лесами, цветущими кустарниками, красным деревом, магнолиями, гранатами, среди которых поднимались веерные пальмы, чернели кипарисы...
Я просыпался рано и, пока она спала, до чая, который мы пили часов в семь, шел по холмам в лесные чащи. Горячее солнце было уже сильно, чисто и радостно. В лесах лазурно светился, расходился и таял душистый туман, за дальними лесистыми вершинами сияла предвечная белизна снежных гор... Назад я проходил по знойному и пахнущему из труб горящим кизяком базару нашей деревни: там кипела торговля, было тесно от народа, от верховых лошадей и осликов, — по утрам съезжалось туда на базар множество разноплеменных горцев, — плавно ходили черкешенки в черных длинных до земли одеждах, в красных чувяках, с закутанными во что-то черное головами, с быстрыми птичьими взглядами, мелькавшими порой из этой траурной запутанности.
Потом мы уходили на берег, всегда совсем пустой, купались и лежали на солнце до самого завтрака. После завтрака — все жаренная на шкаре рыба, белое вино, орехи и фрукты — в знойном сумраке нашей хижины под черепичной крышей тянулись через сквозные ставни горячие, веселые полосы света.
Когда жар спадал и мы открывали окно, часть моря, видная из него между кипарисов, стоявших на скате под нами, имела цвет фиалки и лежала так ровно, мирно, что, казалось, никогда не будет конца этому покою, этой красоте.
На закате часто громоздились за морем удивительные облака; они пылали так великолепно, что она порой ложилась на тахту, закрывала лицо газовым шарфом и плакала: еще две, три недели — и опять Москва!
Ночи были теплы и непроглядны, в черной тьме плыли, мерцали, светили топазовым светом огненные мухи, стеклянными колокольчиками звенели древесные лягушки. Когда глаз привыкал к темноте, выступали вверху звезды и гребни гор, над деревней вырисовывались деревья, которых мы не замечали днем. И всю ночь слышался оттуда, из духана, глухой стук в барабан и горловой, заунывный, безнадежно-счастливый вопль как будто все одной и той же бесконечной песни.
Недалеко от нас, в прибрежном овраге, спускавшемся из лесу к морю, быстро прыгала по каменистому ложу мелкая, прозрачная речка. Как чудесно дробился, кипел ее блеск в тот таинственный час, когда из-за гор и лесов, точно какое-то дивное существо, пристально смотрела поздняя луна!
Иногда по ночам надвигались с гор страшные тучи, шла злобная буря, в шумной гробовой черноте лесов то и дело разверзались волшебные зеленые бездны и раскалывались в небесных высотах допотопные удары грома. Тогда в лесах просыпались и мяукали орлята, ревел барс, тявкали чекалки... Раз к нашему освещенному окну сбежалась целая стая их, — они всегда сбегаются в такие ночи к жилью, — мы открыли окно и смотрели на них сверху, а они стояли под блестящим ливнем и тявкали, просились к нам... Она радостно плакала, глядя на них.

________________


Он искал ее в Геленджике, в Гаграх, в Сочи. На другой день по приезде в Сочи, он купался утром в море, потом брился, надел чистое белье, белоснежный китель, позавтракал в своей гостинице на террасе ресторана, выпил бутылку шампанского, пил кофе с шартрезом, не спеша выкурил сигару. Возвратясь в свой номер, он лег на диван и выстрелил себе в виски из двух револьверов.

12 ноября 1937



Категории: Литература, Бунин
показать предыдущие комментарии (12)
02:16:46 comprachicos
А с чего вдруг она вообще должна присутствовать? Смеюсь с этого "должно".
02:20:00 chigurh
правда всегда субъективна. хм. хм. мне всегда казалось, что в рецензии должно быть критическое мышление в большей степени присутствовать. Эмоции скорее как реперные точки для того, чтобы обозначить где сталкиваешься со смыслом, парадоксом чем-то важным. а потом несколько отделяешься от этого
02:30:59 comprachicos
Ты берешь выданное тебе за абсолютную истину? Как по мне, мы сейчас воду жевать пытаемся. Опора на чувствах - это субъективность в чистом виде. Ты смотришь на работу со СВОЕЙ стороны. И даже если ты рассматриваешь несколько углов этой же работы, смотрителем ты остаешься все тем же.
03:18:10 chigurh
нет, я ее вообще не так чувствую, учитывая то, что для меня герой поступил так, чтобы уничтожить в себе и жену и мужа одновременно. и конечно же же "честь офицера и мужа", мне понравилась концепция такого поступка. если бы в рассказе присутствовала только одна пуля, то ничего бы...
еще...

Ты берешь выданное тебе за абсолютную истину?
нет, я ее вообще не так чувствую, учитывая то, что для меня герой поступил так, чтобы уничтожить в себе и жену и мужа одновременно.
и конечно же же "честь офицера и мужа", мне понравилась концепция такого поступка. если бы в рассказе присутствовала только одна пуля, то ничего бы интересного не вышло.
Да, пейзажи, отношения, рыдания. это было и в жизни. А вот такое!

мне казалось, что отбросить чувства - это о том, что прекратить их переживать. а опираться на их наличие можно.
Джером Сэлинджер "Человек, который смеялся" chigurh в сообществе Moramo 04:43:04

Homo Agens

В 1928 году — девяти лет от роду — я был членом некой организации, носившей название Клуба команчей, и привержен к ней со всем esprit de corps. Ежедневно после уроков, ровно в три часа, у выхода школы №165, на Сто девятой улице, близ Амстердамского авеню, нас, двадцать пять человек команчей, поджидал наш Вождь. Теснясь и толкаясь, мы забирались в маленький «пикап» Вождя, и он вез нас согласно деловой договоренности с нашими родителями в Центральный парк. Все послеобеденное время мы играли в футбол или в бейсбол, в зависимости — правда, относительной — от погоды. В очень дождливые дни наш Вождь обычно водил нас в естественно-историч­еский музей или в Центральную картинную галерею.

По субботам и большим праздникам Вождь с утра собирал нас по квартирам и в своем доживавшем век «пикапе» вывозил из Манхэттена на сравнительно вольные просторы Ван-Кортлендовского­ парка или в Палисады. Если нас тянуло к честному спорту, мы ехали в Ван-Кортлендовский парк: там были настоящие площадки и футбольные поля и не грозила опасность встретить в качестве противника детскую коляску или разъяренную старую даму с палкой. Если же сердца команчей тосковали по вольной жизни, мы отправлялись за город в Палисады и там боролись с лишениями. (Помню, однажды, в субботу, я даже заблудился в дебрях между дорожным знаком и просторами вашингтонского моста. Но я не растерялся. Я примостился в тени огромного рекламного щита и, глотая слезы, развернул свой завтрак — для подкрепления сил, смутно надеясь, что Вождь меня отыщет. Вождь всегда находил нас.)

В часы, свободные от команчей, наш Вождь становился просто Джоном Гедсудским со Стейтон-Айленд. Это был предельно застенчивый, тихий юноша лет двадцати двух — двадцати трех, обыкновенный студент-юрист Нью-Йоркского университета, но для меня его образ незабываем. Не стану перечислять все его достоинства и добродетели. Скажу мимоходом, что он был членом бойскаутской «Орлиной стаи», чуть не стал лучшим нападающим, почти что чемпионом американской сборной команды 1926 года, и что его как-то раз весьма настойчиво приглашали попробовать свои силы в нью-йоркской бейсбольной команде мастеров. Он был самым беспристрастным и невозмутимым судьей в наших бешеных соревнованиях, мастером по части разжигания и гашения костров, опытным и снисходительным подателем первой помощи. Мы все, от малышей до старших сорванцов, любили и уважали его беспредельно.

Я и сейчас вижу перед собой нашего Вождя таким, каким он был в 1928 году. Будь наши желания в силах наращивать дюймы, он вмиг стал бы у нас великаном. Но жизнь есть жизнь, и росту в нем было всего каких-нибудь пять футов и три-четыре дюйма. Иссиня-черные волосы почти закрывали лоб, нос у него был крупный, заметный, и туловище почти такой же длины, как ноги. Плечи в кожаной куртке казались сильными, хотя и неширокими, сутуловатыми. Но для меня в то время в нашем Вожде нерасторжимо сливались все самые фотогеничные черты лучших киноактеров — и Бака Джонса, и Кена Мейнарда, и Тома Микса.
Подробнее…
К вечеру, когда настолько темнело, что проигрывающие оправдывались этим, если мазали или упускали легкие мячи, мы, команчи, упорно и эгоистично эксплуатировали талант Вождя как рассказчика. Разгоряченные, взвинченные, мы дрались и визгливо ссорились из-за мест в «пикапе», поближе к Вождю. В «пикапе» стояли два параллельных ряда соломенных сидений. Слева были ещё три места — самые лучшие: с них можно было видеть даже профиль Вождя, сидевшего за рулем. Когда мы все рассаживались, Вождь тоже забирался в «пикап». Он садился на свое шоферское место, лицом к нам и спиной к рулю, и слабым, но приятным тенорком начинал очередной выпуск «Человека, который смеялся». Стоило ему начать — и мы уже слушали с неослабевающим интересом. Это был самый подходящий рассказ для настоящих команчей. Возможно, что он даже был построен по классическим канонам. Повествование ширилось, захватывало тебя, поглощало все окружающее и вместе с тем оставалось в памяти сжатым, компактным и как бы портативным. Его можно было унести домой и вспоминать, сидя, скажем, в ванне, пока медленно выливается вода.

Единственный сын богатых миссионеров, Человек, который смеялся, был в раннем детстве похищен китайскими бандитами. Когда богатые миссионеры отказались (из религиозных соображений) заплатить выкуп за сына, бандиты, оскорбленные в своих лучших чувствах, сунули голову малыша в тиски и несколько раз повернули соответствующий винт вправо. Объект такого, единственного в своем роде, эксперимента вырос и возмужал, но голова у него осталась лысой, как колено, грушевидной формы, а под носом вместо рта зияло огромное овальное отверстие. Да и вместо носа у него были только следы заросших ноздрей. И потому, когда Человек дышал, жуткое уродливое отверстие под носом расширялось и опадало, в моем представлении, словно огромная амеба. (Вождь скорее наглядно изображал, чем описывал, как дышал Человек). При виде страшного лица Человека, который смеялся, непривычные люди с ходу падали в обморок. Знакомые избегали его. Как ни странно, бандиты не гнали его от себя — лишь бы он прикрывал лицо тонкой бледно-алой маской, сделанной из лепестков мака. Эта маска не только скрывала от бандитов лицо их приемного сына — благодаря ей они всякий раз знали, где он находится: по вполне понятной причине от него несло опиумом.

Каждое утро, страдая от одиночества, Человек прокрадывался (конечно, грациозно и легко, как кошка) в густой лес, окружавший бандитское логово. Там он дружил со всяким зверьем: с собаками, белыми мышами, орлами, львами, боа-констрикторами, волками. Мало того, там он снимал маску и со всеми зверями разговаривал мягким, мелодичным голосом на их собственном языке. Им он не казался уродом.

Вождю понадобилось месяца два, чтобы дойти до этого места в рассказе. Но отсюда он стал куда щедрее разворачивать события перед восхищенными команчами.

Человек, который смеялся, был мастером подслушивать и вскоре овладел всеми самыми сокровенными тайнами бандитской профессии. Но об этих приемах он был не слишком высокого мнения и незамедлительно изобрел собственную, куда более эффективную систему: сначала изредка, потом чаще он стал разгуливать по Китаю, грабя и оглушая людей, — убивал он только в случае крайней необходимости. Своими изворотливыми и хитрыми преступлениями, в которых, как ни удивительно, проявлялось его исключительное благородство, он завоевал прочную любовь простого народа. Как ни странно, его приемные родители (те самые бандиты, которые толкнули его на стезю преступлений) узнали о его подвигах чуть ли не последними. А когда узнали, их охватила черная зависть. Ночью они гуськом продефилировали мимо постели Человека, думая, что, одурманенный ими, он спит глубоким сном, и по очереди вонзали в тело, покрытое одеялами, свои ножи-мачете. Но жертвой оказалась мамаша главаря банды, чрезвычайно сварливая и неприятная особа. Этот случай только распалил бандитов, жаждавших крови Человека, который смеялся, и в конце концов ему пришлось запереть свою банду в глубокий, но вполне комфортабельно обставленный мавзолей. Изредка они удирали оттуда и мешали ему жить, но все же убивать их он не желал. (Эта его нелепая жалостливость бесила меня до чертиков).

Вскоре Человек, который смеялся, стал регулярно пересекать китайскую границу, попадая прямо в Париж, французский город, где он при всей своей скромности любил с гениальной изобретательностью изводить некоего Марселя Дюфаржа, всемирно известного сыщика, чахоточного, но весьма остроумного господина. Дюфарж и его дочка (очаровательная, хоть и двуличная девица) стали злейшими врагами Человека. Много раз они пытались провести и поймать его. Человек вначале поддавался им из чисто спортивного интереса, но потом исчезал без следа, так что никто не мог догадаться, каким образом он удрал. Только изредка он оставлял прощальную записочку в системе парижской канализации, и она незамедлительно доставлялась Дюфаржу в собственные руки. Семья Дюфаржей проводила невероятное количество времени, шлепая по трубам парижской канализации.

Вскоре Человек, который смеялся, стал единоличным владельцем самого грандиозного состояния в мире. Большую часть он анонимно пожертвовал монахам одного местного монастыря — смиренным аскетам, посвятившим жизнь дрессировке немецких овчарок. Остатки своего богатства Человек вкладывал в бриллианты, он небрежно опускал их в изумрудных сейфах на дно Черного моря. Личные его потребности были до смешного ограничены. Он питался исключительно рисом с орлиной кровью и жил в скромном домике, с подземным тиром и гимнастическим залом, на бурном береге Тибета. С ним жили четверо беззаветно преданных сообщников: легконогий гигант волк, по прозванию Чернокрылый, симпатичный карлик, по имени Омба, великан монгол, по имени Гонг (язык ему выжгли белые люди), и несказанно прекрасная девушка-евразийка, которая из неразделенной любви к Человеку и постоянного страха за его личную безопасность иногда не брезговала даже нарушением законности. Человек отдавал распоряжения своей команде из-за черной шелковой ширмы. Даже Омбе, симпатичному карлику, не надо было видеть его лицо.

Я мог бы буквально часами — не бойтесь, не буду! — водить вас, читатель, насильно, если понадобится, взад и вперед, через китайско-парижскую границу. До сих пор я считаю Человека, который смеялся, кем-то вроде своего героического предка, ну, скажем, Роберта Э. Ли. Но эти нынешние мечты и сравнить нельзя с теми, что владели мною в 1928 году, когда я считал себя не только прямым потомком Человека, но и его единственным живым и законным наследником. В том, 1928 году я был вовсе не сыном своих родителей, но дьявольски хитрым самозванцем, выжидавшим малейшего просчета с их стороны, чтобы тут же, лучше без насилия, хотя и оно не исключалось, открыть им свое истинное лицо. Но, не желая разбить сердце своей мнимой матери, я предполагал наградить её в моем преступном мире каким то, пока неопределенным, но, несомненно, королевским званием. Однако самым главным для меня в 1928 году была постоянная бдительность. Играть им всем на руку. Чистить зубы, причесываться. Изо всех сил скрывать свой природный, дьявольски жуткий смех.

В действительности я был далеко не единственным живым потомком и законным наследником Человека, который смеялся. В клубе было двадцать пять команчей, двадцать пять живых потомков и законных наследников Человека, и мы все зловещими незнакомцами кружили по городу, чуя возможного врага в каждом лифте, сдавленным, но отчетливым шепотом отдавали приказания на ухо своему спаниелю и, вытянув указательный палец, брали на мушку учителей арифметики. И напряженно, неустанно выжидали, когда же наконец представится случай вселить ужас и восхищение в чью-то простую душу.

Однажды, в февральский день, открывший сезон бейсбола для команчей, я узрел новое украшение в машине нашего Вождя. Над зеркальцем ветрового стекла появилась маленькая фотография девушки в студенческой шапочке и мантии. Мне показалось, что эта фотография нарушает общий, чисто мужской стиль нашего «пикапа», и я прямо спросил Вождя, кто это такая. Сначала он помялся, но наконец открыл мне, что это девушка. Я спросил, как её зовут. Помедлив, он нехотя ответил: «Мэри Хадсон». Я спросил: в кино она, что ли? Он сказал — нет, она училась в университете, в Уэлсли-колледже. После некоторого размышления он добавил, что Уэлсли-колледж — очень знаменитый колледж. Я спросил его — зачем ему эта карточка тут, в нашей машине? Он слегка пожал плечами, словно хотел, как мне показалось, создать впечатление, что фотографию ему вроде как бы навязали.

Но в ближайшие две-три недели эта фотография, силой или случаем навязанная нашему Вождю, так и оставалась в машине. Её не выметали ни с конфетными бумажками, где был изображен Бэб Рут, ни с палочками от леденцов. И мы, команчи, как-то к ней привыкли. Постепенно мы её стали замечать не больше чем спидометр.

Но однажды по дороге в парк Вождь остановил машину на Пятой авеню в районе Шестидесятых улиц, более чем в полумили от нашей бейсбольной площадки. Двадцать непрошеных советчиков тут же потребовали объяснений, но Вождь промолчал. Вместо ответа он принял обычную позу рассказчика и не ко времени стал нас угощать продолжением истории Человека, который смеялся. Но не успел он начать, как в дверцу машины постучались. В тот день все рефлексы нашего Вождя были молниеносными. Он буквально перевернулся вокруг собственной оси, дернул ручку дверцы, и девушка в меховой шубке забралась в наш «пикап».

Сразу, без раздумья, я вспоминаю только трех девушек в своей жизни, которые с первого же взгляда поразили меня безусловной, безоговорочной красотой. Одну я видел на пляже в Джонс-Бич в 1936 году — худенькая девочка в черном купальнике, которая никак не могла закрыть оранжевый зонтик. Вторая мне встретилась в 1939 году на пароходе, в Карибском море, — она ещё бросила зажигалку в дельфина. А третьей была девушка нашего Вождя — Мэри Хадсон.

— Я очень опоздала? — спросила она, улыбаясь Вождю.

С тем же успехом она могла бы спросить: «Я очень некрасивая?»

— Нет! — сказал наш Вождь. Растерянным взглядом он обвел команчей, сидевших поблизости от него, и подал знак — уступить место. Мэри Хадсон села между мной и мальчиком по имени Эдгар — фамилии не помню — у его дяди лучший друг был бутлегером. Мы потеснились ради нее как только могли. Машина двинулась, вильнув, будто её вел новичок. Все команчи, как один человек, молчали.

На обратном пути к нашей обычной стоянке Мэри Хадсон наклонилась к Вождю и стала восторженно отчитываться перед ним — на какие поезда она опоздала и на какой поезд попала; жила она в Дугластоне, на Лонг-Айленде.

Наш Вождь очень нервничал. Он не только никак не поддерживал разговор, он почти не слушал, что она говорила. Помню, что головка с рычага переключения передач отлетела у него под рукой.

Когда мы вышли из «пикапа», Мэри Хадсон тоже увязалась за нами. Не сомневаюсь, что, когда мы подошли к бейсбольной площадке, на лицах всех команчей читалась одна мысль: «Есть же такие девчонки, не знают, когда им пора убираться домой!» И в довершение всего, именно в ту минуту, как мы с другим команчем бросали монетку, чтобы разыграть поле между команчами, Мэри Хадсон робко выразила желание принять участие в игре. Ответ был более чем ясен. До этой минуты команчи с недоумением смотрели на эту особу женского пола, теперь в их взглядах вспыхнуло возмущение. Она же улыбнулась нам в ответ. Мы несколько растерялись. Тут вступился наш Вождь, проявив скрытую ранее способность теряться в некоторых обстоятельствах. Отведя Мэри Хадсон в сторону, чтобы не слышали команчи, он безуспешно пытался поговорить с ней серьезно и внушительно.

Но Мэри Хадсон прервала его, и её голос отчетливо услышали все команчи.

— Но раз мне хочется! — сказала она. — Мне в самом деле хочется поиграть!

Вождь кивнул и снова стал её убеждать. Он показал на поле, мокрое, все в ямах. Он взял биту и продемонстрировал, какая она тяжелая.

— Все равно! — громко сказала Мэри Хадсон. — Зря я, что ли, приехала в Нью-Йорк, будто бы к зубному врачу, и все такое. Нет, я хочу играть!

Вождь снова покачал головой, но сдался. Он медленно подошел туда, где ждали Смельчаки и Воители — так назывались наши команды, — и посмотрел на меня. Я был капитаном Воителей. Он напомнил мне, что мой центральный принимающий сидит дома больной, и предложил в качестве замены Мэри Хадсон. Я сказал, что мне замена вообще не нужна. А Вождь сказал, а почему, черт подери? Я остолбенел. Впервые в жизни Вождь при нас выругался. Хуже того, я видел, что Мэри Хадсон мне улыбается. Чтобы прийти в себя, я поднял камешек и метнул его в дерево.

Мы подавали первые. Сначала центральному принимающему делать было нечего. Из первого ряда я изредка оглядывался назад. И каждый раз Мэри Хадсон весело махала мне рукой. Рука была в бейсбольной рукавице — со стальным упорством Мэри настояла на своем и надела рукавицу. Ужасающее зрелище!

У нас в команде Мэри Хадсон била по мячу девятой. Когда я ей об этом сообщил, она сделал гримасу и сказала:

— Хорошо, только поторопитесь! — И, как ни странно, мы действительно заторопились. Пришла её очередь. Для такого случая она сняла меховую шубку и бейсбольную рукавицу и встала на свое место в темно-коричневом платье. Когда я подал ей биту, она спросила, почему она такая тяжеленная. Вождь забеспокоился и перешел с судейского места к ней поближе. Он велел Мэри Хадсон упереть конец биты в правое плечо.

— А я уперла, — сказала она. Он велел ей не сжимать биту изо всей силы. — А я и не сжимаю! — сказала она. Он велел ей смотреть прямо на мяч. — Я и смотрю! — сказала она. — Ну-ка, посторонитесь!

Мощным ударом она отбила первый же посланный ей мяч — он полетел через голову левого крайнего. Даже для обычного удара это было бы отлично, но Мэри Хадсон сразу вышла на третью позицию — вот так, запросто.

Во мне удивление сначала сменилось испугом, а потом — восторгом, и, только оправившись от всех этих чувств, я посмотрел на нашего Вождя. Казалось, что он не стоит за подающим, а парит над ним в воздухе. Он был бесконечно счастлив. Мэри Хадсон махала мне рукой с дальней позиции. Я помахал ей в ответ. Тут меня ничто не могло остановить. Дело было не в умении работать битой, она и махать челове